Games played with curved sticks and a ball can be found in the histories of many cultures. In Egypt, 4000-year-old carvings feature teams with sticks and a projectile, hurling dates to before 1272 BC in Ireland, and there is a depiction from approximately 600 BC in Ancient Greece, where the game may have been called kerētízein or because it was played with a horn or horn-like stick. In Inner Mongolia, the Daur people have been playing beikou, a game similar to modern field hockey, for about 1,000 years.

Most evidence of hockey-like games during the Middle Ages is found in legislation concerning sports and games. The Galway Statute enacted in Ireland in 1527 banned certain types of ball games, including games using "hooked" (written "hockie", similar to "hooky") sticks. By the 19th century, the various forms and divisions of historic games began to differentiate and coalesce into the individual sports defined today. Organizations dedicated to the codification of rules and regulations began to form, and national and international bodies sprang up to manage domestic and international competition.

Сегодня поговорим о менее популярных схемах написания больших текстов. Начнем, пожалуй, с метода, который называется курсовая.

(Я вижу, как вздрогнули студенты. Я сам, хоть и не студент уже, все равно глазом дернул).

По сути весь метод заключается в структурировании информации — вот примерно так, как курсовую пишешь.

Название работы

Да, мало кто начинает писать роман с названия. Да и курсач тоже. А ты попробуй. Иногда это отличный способ приучить мозг к структурности и заставить его работать над текстом, а не пропадать в прокрастинации.

Тема работы

Тут мы прописываем и расписываем тему нашей истории. Обрати внимание, не сюжет, а тему. Чуешь разницу?

Актуальность работы (больше всего не любил этот пункт)

В случае с романом мы берем за актуальность — важность какого-то события, например, та точка, с которой у тебя появляется в тексте главный герой.

Для определения актуальности задай себе вопрос: почему герой появился именно в этот момент.

Эту схему можно применять как ко всему роману целиком, так и к каждому эпизоду.

Также на актуальность нужно проверить начало истории (отправная точка сюжета) — почему именно эта точка и куда она приведет тебя в дальнейшем.

И вот тут может быть сложно, потому что если нет у тебя ответа на эти вопросы, то стоит либо пересмотреть план сюжета, либо… Либо писать дальше и ждать, когда ответы появятся.

Цели и задачи

Цель — глобальная. Условно, зачем герои твоего текста идут туда, куда идут. Задачи служат для реализации цели. Тут тоже все как в курсаче.

Проблема работы

А вот это пункт, на котором обычно сыплются все первокурсники. Потому что цели, задачи, актуальность и проблема — это все разные вещи. Целей и задач может быть много. Как в курсаче, так и в тексте. А вот проблема — только одна.

Проблема — управляющая идея романа. То, ради чего вот это все было.

Вот такой метод. Остается только книжку написать — самое простое, ага)

Ну как тебе? Будешь пробовать? Или, может, уже?

Незавершённые тексты, заброшенные проекты, недописанные истории — с этим сталкивается почти каждый автор. Вроде бы и нравится работа, и правки очевидны, но вернуться к ней — будто стену лбом пробивать. Руки не поднимаются, мысли путаются, а вычитка превращается в пытку.

Вся проблема в том, что наш мозг не любит, когда у нас висит какое-то незаконченное дело и, вместе с тем, дичайше бесится, когда нужно возвращаться к прошлому, а не идти вперед.

И тут придется мозг обманывать. Буквально показывать ему морковку, чтобы доделать, ага.

Во-первых, всегда работающая обманка - не возвращаться к редактуре вот прям старого, запускового например, текста, а сесть и написать какой-топромежуточный кусочек, который логично встроится в систему рассказов с одной стороны, а с другой будет для мозга новой работой.

Один вбоквел, второй вбоквел - и вот ты уже сидишь и собираешь все в одно общее, а мозг думает, что вы новой работой занимаетесь.

Во-вторых, можно просто открыть совершенно новый гуглдок или новую страницу блокнота. И натурально писать с чистого листа. Пусть и старую историю. Это тоже работающая обманка для мозга.

В третьих, просто оставь эти тексты полежать. Это, конечно, способ для неспешных. Пусть истории лежат, а мозг о них забывает. Потом, через неделю или даже месяц, они будут восприниматься сознанием как новая работа. И переписывать, дописывать, редактировать будет проще.

Такие дела ^_^

Сегодня поговорим о текстах от второго лица. Второе — это у нас /ты, вы/. То есть текст становится обращением к читателю. Не просто слом четвертой стены, а ее полная деконструкция.

Принято считать, что для читателя большой текст, где к нему всю дорогу обращаются, вовлекая и увлекая, обращаясь напрямую — слишком утомительно. Да и читать это скучновато, честно сказать. Просто потому, что используя второе лицо ты буквально отказываешься от довольно большого арсенала приемов.

При этом, обрати внимание, во всяких учебниках, обучающей литературе и мануалах как раз-таки принято прямое обращение. (“Возьми свой текст и выдели в нем все местоимения” - так, например.)

Второе лицо можно использовать как прием. Чтобы погрузить читателя в атмосферу или обратить его внимание на что-то особенно важное, вроде переживаний героев.

Ну или если ты пишешь экспериментальную литературу. Самый показательный пример — “Если однажды зимней ночью путник” Итало Кальвино.

Автор здесь экспериментирует с формой так, что границы текста и художественного произведения не просто размываются, а буквально исчезают.

Кстати, очень удачный пример использования второго лица — в “Шутихе” у Г.Л. Олди.

Но даже мастера не стали писать весь роман во втором лице. Это — всего лишь элемент, деталь, которая делает текст насыщеннее.

Используй и пиши классные тексты ^_^

Что делать, если страдаешь от неумения создавать хэппи-энды?

Ну, давай по пунктам, что ли…

Убивать персонажей проще, чем писать хэппи-энды. Боль, слезы, страдания в принципе довольно простые эмоции. Заплакать проще, чем засмеяться.

Заставить плакать проще, чем заставить смеяться. Так уж мы устроены.

У любого актера спроси, что играть сложнее - веселье или грусть, ага.

2. Если тебе хочется убить всех своих героев, тут может быть три причины, которые сейчас тебя расстроят:

- Ты продолжаешь сублимировать в тексты свои внутренние переживания. Это не хорошо и не плохо, это факт. И, кстати, неплохая психотерапия. Со временем пройдет. Пиши, выписывай печаль. Станет легче, а потом и хэппи-энды появятся.

- Ты пытаешься дать своим читателям “быстрые эмоции”. Как быстрые углеводы, например. Смерть всех главных героев в финале текста - как шоколадка. Эффект есть, а пользы нет.

- Ты просто не знаешь, что делать с героями, они никуда не дошли в финале, не изменились, не получили развития. И убить их проще, чем весь текст переписывать.

Все, выдыхай, неприятная часть кончилась. Продолжаем разговор по пунктам.

3. Смерть всех в финале может быть обоснована логикой и концепцией текста. Фатум, рок, вот это вот все. И ничего плохого в этом нет.

4. Умение придумывать хэппи-энды - это тоже навык, который приходит с опытом. В качестве тренировки и выхода из “всех убили” можно попробовать оставлять открытые финалы - то есть те, в которых читателю будет непонятно, умерли там герои или нет. И так, потихоньку, переходить на счастливые, ага.

5. Потренируйся писать короткие юмористические рассказы. Это сложно, но навык отличный.

Люди про это диссертации пишут, но мы попробуем за один пост разобраться, почему бы и нет ^_^

По пунктам пойдем, чтоб не путаться.

1. Сказка (народная) и сказка литературная - более древний жанр, чем фентези и все его подвиды. Сказки, можно сказать, еще в пещерах рассказывали.

И тут важно помнить, что изначально сказка - это фольклор, устное народное творчество. Без автора, то есть. Зато архетипы там в полный рост. И мифология, и художественная условность. Не будем в это глубоко лезть.

Потом появилась литературная сказка - Гримм, Гофман, Андерсен, да? И в это же время начинается изменение фольклорно-сказочного канона. И вот слово канон нам будет очень важно.

2. Собственно, канон.

Так как сказка более древний жанр, канон в ней тверже, чем в фэнтези. Про канон сказки можно у Проппа почитать. Мозг сломаешь, зато вообще все будешь понимать.

Возьмем для примера сказочные архетипы героев - даритель, волшебный помощник, антагонист.

В сказке (фольклорной и литературной) они обязательно будут. Просто в литературной - переосмысленные авторами, получившие новые функции и умения. А вот фэнтези может вообще без них обойтись.

3. Мешанина

Литературная сказка, естественно, начала смешиваться с другими жанрами. И вот тут у литературоведов, которых никто не любит и встал в полный рост вопрос - а как тогда литературную сказку от фэнтези отделать? Тем более, что границы жанров размыты?

Само собой, четкую структуру никто придумать до сих пор не смог. Авторское определение жанра тут не подойдет, деление по героям не работает…

Но определенно можно сказать вот что: для литературной сказки источник всегда - фольклорная сказка. Для фентези - готический и рыцарский роман, притча, мифология и только в последнюю очередь - сказка.

Еще одно узкое различие: существует понятие “узнаваемый сказочный сюжет”, но нет понятия “устойчивый сюжет фэнтези”.

Почему так? Потому что набор сюжетов фольклорной сказки изначально ограничен обрядами, о которых мы, современные читатели, можем вообще ничего не знать, но догадываться: инициация, освобождение, сюжет о не родном ребенке.

В фэнтези есть определенная тематика и проблематика, есть излюбленные сюжетные ходы (как и во всех литературных жанрах), но вот единых сюжетных схем здесь все же не существует.

Есть еще и другие различия, но там прям долго писать, а у нас и так большой пост получился. Так что по различиям - примерно все. Подробнее можно у Проппа почитать и Ковтун в “Поэтике необычайного”.

Моя хозяйка, маленькая девочка, сегодня проплакала весь вечер. Я долго не могла понять, что происходит. Подходила, тёрлась об её ноги, громко мурлыкала, даже рассерженно пускала коготки, а она полностью меня игнорировала.

Вечером домой вернулась старшая, мама хозяйки, обнимала её, гладила по голове и шептала:

— Не плачь, ей уже хорошо. Твоя Рыжуля бежит по радуге.

— Рыжая… — в ответ рыдала моя хозяйка.

— Я тут! Я же тут! Какая радуга? Никакую радугу не трогала! Покажите её мне, — бросилась я под ноги, но меня словно не заметили.

В недоумении села на попу. Да что же такое происходит? Меня сегодня даже не покормили! Так и помереть недолго от голода, похудела, поди, надо глянуть.

Я показательно развернулась и потопала к ростовому зеркалу. Вспомнила, как в первый раз испугалась своего отражения, а во второй раз – с ним подралась: как смеялась моя хозяйка и гладила, успокаивая. На душе потеплело.

На подходе к зеркалу почуяла неладное. В отражении никто не двигался. Как так? Отражение сломалось? Подошла к зеркалу, потрогала лапкой. Не помогло. Пошипела. Ударила лапой. Ничего. Ужас, зеркало сломалось!

В задумчивости попятилась от зеркала в сторону двери и неожиданно вывалилась в коридор. Что происходит? Моя шёрстка вздыбилась, хвост распушился. Как я оказалась за дверью, не открывая её? Потрогала лапой дверь. Дверь как дверь. Странно.

Через приоткрытую щель просочилась обратно в комнату. Всё-таки надо нагло поорать – совсем забыли про меня. Время скоро ночь, а никто не покормил. Есть, удивительное дело, не хотелось, но нельзя же допускать такое безобразие. Разбалуются – перестанут вовремя кормить.

Наконец-то кто-то идёт в мою сторону. Может, на кухню? Увидев старшую, решила выпросить ужин. Радостно подпрыгнула, кувыркнулась назад и наткнулась на зеркало.

Шок. В зеркале было отражение только двух людей, которые шли в мою сторону. А моё где? В испуге попятилась. Страшно! Бежать надо.

Спрячусь на любимой шляпной полке – там всё ещё норковая шапка лежит. Обниму её, успокоюсь: посасывать мягкую шёрстку так приятно! Старшая, конечно, поорёт опять, что всю шапку до дыр измусолила и разлизала, но толку-то. Всё! Шапка теперь моя. Никто её такую прекрасную не наденет.

Так, стоп. А чего это я запаниковала: может, мне с голодухи это всё показалось? В ванной тоже есть зеркало! Полочка, правда, узкая – аккуратно надо, а то грохоту будет, если опять всё с неё уроню. Так-с... Что у нас там?

Очень гордая собой, что запрыгнула так, что даже стакан с зубными щётками с места не сдвинулся, заглянула в зеркало. Стакан вижу – он за моей спиной стоит, а себя… Не вижу!

Лапки обмякли, я кулём свалилась на пол. Думала, будет больно. Только не больно, совсем не больно… лапкам… А внутри меня разрасталась пустота. Что случилось? Значит, меня никто не видит? Значит, меня тут нет? Я на какой-то радуге? Но я тут!

Обессиленно растянулась на полу. В голове тоже стало пусто. Не знала, что делать, как быть. Да и кто я теперь? И тут вспомнила: совсем недавно смотрели с хозяйкой мультфильм про привидение Каспера. Получается…

Я – привидение? Меня никто не видит? Или кто-то может? Я ведь никуда не ушла.

* * *

Три дня пролетели как в тумане. Я свыклась со своим новым существованием. Иногда куда-то будто тянуло, но я не хотела уходить.

Хотелось быть со своей хозяйкой, которая по ночам плакала. Тогда я забиралась к ней в кровать, прижималась и мурлыкала. Девочка постепенно утихала, расслаблялась и засыпала, а во сне перебирала пальцами, как будто гладила меня. Самое интересное, мне казалось, что она и правда меня гладит!

Дни чаще всего пролетали в скуке. Потом я научилась ходить целенаправленно через двери и даже стены, но очень не нравились ощущения, возникающие при этом.

Через неделю я научилась минимально воздействовать на предметы. Теперь я могла их немного сдвинуть. Только особого смысла в этом не видела.

Через пару недель произошло что-то непонятное. По ночам я не спала, особой потребности не было, но иногда впадала в состояние, близкое к дрёме. Вот тогда-то и получилось попасть в сон к моей хозяйке.

Вы не представляете, какое это счастье — снова чувствовать руки, которые осознанно тебя обнимают и гладят. А ещё мы могли мысленно общаться. После этого я часто приходила во сне к моей девочке. Всегда охраняла от кошмаров, выводила из лабиринтов страха.

Через месяц решила пойти с хозяйкой в школу. Было интересно, где она стала до позднего вечера пропадать. В школе было скучно до тех пор, пока я не бросилась под ноги одному мальчишке. Он обидел мою любимую хозяйку и теперь «на пустом месте» с разбегу грохнулся. Мне понравилось. Кажется, я нашла себе не только развлечение, но и дело всей моей жизни. То есть уже «не жизни», но это теперь не важно.

Я буду хранительницей своей хозяйки!

(Памяти моих кошечек, гуляющих по радуге.)

— Помню, в тот день я поднялась на четвёртый этаж. Он был нежилой, кабинеты все закрытые. Да мне и не нужны были кабинеты. Я шла в самый конец коридора, в небольшой закуток с окном. Там в окне стекло треснуло, кусочек выпал в одной раме. И в другой тоже. В щёлочку дул холодный сквозняк, и ещё через неё доносилась весёлая музыка из парка. И где-то там, внизу, наверное, кружились пары. Это была весна. Число я не помню, где-то конец апреля. В здании стоял холод, пробирало до костей, а на улице — тепло и солнечно, и на потолке моего закутка дрожал солнечный зайчик.

Как же меня тянуло в этот парк! Но попасть туда было невозможно. Я поднялась на цыпочки, чтобы хоть что-то рассмотреть за окном, но кто придумал такие высокие подоконники? С моим росточком я могла увидеть только голубое небо и самые верхушки деревьев. Как назло, в коридоре не было ни ящика, ни какого-нибудь старого стула, чтобы подтащить к окну и выглянуть. Как я ни тянулась, не получалось даже одним глазочком посмотреть на людей. Я лишь слушала музыку и мечтала танцевать.

Два года! Уже два года я заперта здесь. Только работа, скудный паёк, короткий отдых, совсем немного личного времени и снова работа. А мне так хотелось туда, в парк, на танцы. Я мечтала о платье, о туфельках… А на ногах… я опустила глаза, посмотрела на валенки — из-за холода в здании мы так и ходили в них, хоть и весна, на ватные штаны, на свои руки с обломанными ногтями и потрескавшейся кожей. С ума сойти. Мне совсем недавно исполнилось шестнадцать, но вместо школы, вместо подготовки к выпускному — только работа, короткий сон и снова работа.

Я всё стояла у этого окна и прислушивалась. И мне вдруг стало так горько, так обидно за всех нас, кто вместе со мной был заперт в этом здании: кто-то только год, а кто-то, как и я, уже третий. И я заплакала. Так горько я не плакала никогда.

Нет, один раз плакала. Год назад, когда приходила мама. Тогда меня вызвали на проходную, и я шла с замирающим сердцем, потому что знала: просто так на проходную не вызывают.

Когда я увидела её бледное, заплаканное лицо, красные глаза, поседевшие волосы, выбившиеся из-под платка, — я испугалась, что неладно с младшей сестрёнкой. Мама без слов протянула мне бумажку. Грубую, серую, и буквы на ней казались чужими, нечитаемыми. Я смотрела на них, не понимая, а потом навалилась ледяная тяжесть и горло словно сдавило... Похоронка. Значит, папа не вернётся. Никогда. Значит, не будет вальса, который он мне обещал на выпускной.

Вот тогда я и плакала, захлёбываясь слезами от понимания, что не будет танца с моим красивым папкой. А потом — оттого, что я такая бессовестная: папа погиб, а я плачу про несбывшийся вальс. От стыда я зарыдала ещё сильнее, говорить не могла, какой-то спазм сжал горло, я только выла в голос, прямо мычала, и слёзы лились.

Маму тогда напугала сильно, и Марию Петровну, что дежурила на проходной. Вахтёрша налила воды в стакан, подала маме. Но меня трясло, зубы стучали, пить не могла. Мне так плохо было! От стыда провалиться была готова. И от горя. И жизнь казалась закончившейся — в пятнадцать-то лет. Потом кое-как успокоилась, мы с мамой посидели ещё немножко, и я пошла обратно в цех — уже моя смена начиналась. Только работать в тот день я так и не смогла. Всё плакала, но уже не о вальсе, а оттого, что сама такая дурёха, и оттого, что папы больше нет.

А со слезами как работать? Наш мастер Семён Михайлович прогнал меня, то есть отпустил, сказал: «Иди поплачь по отцу, я твою норму сделаю». Хороший он был человек, следил за нами, заботился, учил терпеливо. Это же благодаря ему у нас в цеху и мешки с соломой были, чтобы спать. Пригождались они не раз. Вставали мы рано, и в ночную смену работать совсем была беда — могло сморить. А заснёшь — так упадёшь с ящика и расшибёшься. Вот эти мешки и спасали. Разрешал Семён Михайлович полежать немножко, отдохнуть.

Но в основном мы справлялись, работали. Понимали, что мы здесь не просто так, а оружие делаем на фронт. Я же маленькая и тщедушная, силёнок у меня немного, снаряды бы точить не могла. Повезло, что у нас на заводе гранаты делали. В цех привозили отливки, а мы на токарных станках резьбу нарезали. Довольно точная работа была, и нормы у всех. Тогда не смотрели ни на возраст, ни на рост. Кто очень маленький, тому ящик побольше к станку ставили, чтобы дотягивался, а кому повезло вырасти повыше, тот и так доставал. Я вот мелкой была. Такой и осталась, как в шестнадцать лет, больше не выросла.

Поначалу-то мы на завод сменами ходили, а потом был приказ — по домам не отпускать. В тот день перед нами выступал директор завода. Мы собрались в актовом зале, он вышел на сцену, встал за трибуну и сказал:

— Товарищи!

А потом сбился и замолчал. Оглядел нас внимательно: в зале несколько стариков и мы, дети, от одиннадцати до семнадцати лет. Но мы уже были взрослыми, выполняли взрослую работу. Мы были равными. Он тоже, наверное, это понял, потому что кивнул сам себе и снова сказал:

— Товарищи, с завтрашнего дня завод переходит на круглосуточную работу, поэтому жить вам придётся здесь, комнаты оборудуем. А родных вы сегодня предупредите.

Вот так мы и жили: смена, сон, смена, сон, смена. Домой я за два года, наверное, раза три попадала, не до того было. И отпусков нам особо не предлагали. Да мы и не думали про них. Но когда по домам отпускать перестали, сначала расстроились многие, я тоже. Потом привыкли. А позже, как фашистов от Москвы погнали, мы уже и не вспоминали про отдых и дом. Понимали, что важное дело делаем, что чем больше гранат, тем скорее закончится война, тем быстрее обычная жизнь вернётся. И в школу нам хотелось, и погулять просто, но это были уже детские желания, потому что мы повзрослели. Но всё равно хотелось мира. И танцевать.

Всё это в том коридоре у окна пронеслось в моей голове за какие-то мгновения. Я снова прислушалась к доносящейся музыке. Духовой оркестр в парке, кажется, играл «Рио-Риту». А я плакала. Слёзы текли и текли. Тянуться к подоконнику уже не было сил, ноги устали, и я присела у стены на корточки, потом вообще на пол уселась. А слёзы всё текли и текли. Я не заметила, как уснула.

Разбудил меня осторожный толчок в плечо. Надо мной склонился паренёк из нашего цеха. Лицо Игоря в полумраке коридора казалось взрослым и серьёзным.

— Эй, ты чего тут на полу заснула? — Его голос был тихим и хриплым от усталости. — Плакала? Случилось чего? Похоронку получила?

Я только помотала головой, опустив глаза. Стыдно было разговаривать. Лицо опухшее, глаза красные, под носом мокро.

А Игорь шагнул ко мне, помог подняться, вынул тряпицу из кармана, вытер мне глаза и нос, как маленькой, потом вложил эту тряпицу мне в руку (я так и пользовалась ею потом вместо носового платка), а сам приобнял меня и по-доброму спросил:

— Ну чего ревела? Рассказывай!

Я немножко помолчала, а потом ему всё выложила. Особенно про то, что мне танцевать так хотелось. Он улыбнулся и предлагает:

— А давай потанцуем.

Я удивлённо на него глянула, потом спрашиваю:

— Подо что танцевать? Музыки из парка уже не слышно.

И вот он взял меня за руки и начал напевать: «Расцветали яблони и груши, поплыли туманы над рекой…»

А я стою столбом, только и смогла выговорить:

— Нет, это не вальс.

Подумалось: ну какие танцы в фуфайках, в валенках…

Похоже, Игорь понял, о чём я думаю, потому что предложил:

— Ты закрой глаза. Представь, что ты в платье и что мы танцуем в парке.

Я так и сделала. Прикрыла глаза, протянула к нему руки, и случилось чудо. Грубые валенки стали лёгкими туфельками, рабочая фуфайка превратилась в шёлковое платье, а его тихое пение — в звуки настоящего духового оркестра. Мы топтались в пыльном закутке, а мне казалось, что мы кружим по танцплощадке в парке, где цветут яблони. И теперь Игорь напевал настоящий вальс: «Помню, как в памятный вечер падал платочек твой с плеч, как провожала и обещала синий платочек сберечь…»

Этот вальс с тех пор стал моим любимым. На нашей свадьбе с Игорем мы тоже танцевали под эту песню. Да, мы поженились после Победы и прожили вместе всю жизнь. Мой Игорёк всегда называл меня Женечкой. Мне это очень нравилось. Он окончил вечернюю школу, потом институт и всю жизнь проработал на этом самом заводе: сначала инженером, а потом начальником цеха. Уже восемь лет как его нет. Я не сразу привыкла к этому, но дети рядом, внуки, жизнь продолжается. Мы уходим — с этим ничего не поделаешь. Мне и самой уже восемьдесят восемь.

А тогда, после войны, я на заводе остаться не захотела. Школу, конечно, окончила, а потом пошла в училище культуры и до пенсии работала в библиотеке. Вот такая история, — этими словами моя попутчица, невысокая пожилая женщина с седыми кудряшками, завершила свой рассказ. Потом глянула в иллюминатор, у которого сидела, снова повернулась ко мне и улыбнулась.

Бортпроводники рейса «Хабаровск — Москва» как раз разносили еду. Открыв свой контейнер, соседка улыбнулась ещё шире и сказала обрадованно:

— Надо же, оладушки! И с джемом!

— Знаешь, — продолжила она, — я оладушки очень люблю. Однажды мама мне на завод принесла оладушек. В день моего шестнадцатилетия. Уж не знаю, как она умудрилась выкроить горсть муки. Тесто было серенькое и пожарено не на масле, а на сухой сковороде. А ещё мама сверху щепоткой сахара присыпала. Сладко получилось, так вкусно! Я понимаю, конечно, что тогда мне так показалось. Но всё равно редко что встречалось вкуснее того оладушка. Хотя тортики я тоже люблю. — И она засмеялась.

Я подумала, что мы уже пять часов летим рядом, разговариваем, а не познакомились. Поэтому представилась и спросила свою разговорчивую соседку, как к ней обращаться и куда она держит путь.

— Называй меня бабушка Женя, — ответила она. — В Волгоград я еду. До Москвы вот самолётом, а дальше поездом до Волгограда. Сына хочу проведать, приболел что-то. Старенький он у меня, шестьдесят уже.

Бабушка Женя глянула на меня с задорной улыбкой — оценю ли я её шутку. Я улыбнулась.

После рейса мы расстались не сразу. Сначала я проводила её до Павелецкого вокзала. Сорок минут в электричке от Домодедово мы беседовали, я расспрашивала её о том, как она жила в Хабаровске, о семье. А бабушка Женя показывала фотографии — вот она на встрече тружеников тыла, вот — в строгом костюме и с наградами на памятном фото в праздник 9 Мая.

На Павелецком вокзале мы обнялись, пожелали друг другу всего хорошего, а главное — здоровья, и распрощались.

С тех пор прошло десять лет. Все эти годы я жалею, что не спросила фамилию, не узнала у бабушки Жени номер телефона. Я часто её вспоминаю, когда смотрю фильмы о войне, и обязательно — в День Победы.

Попытки найти бабушку Женю не увенчались успехом, и я их оставила. Потом решила написать о ней рассказ. Потому что у вальса «Синий платочек», как и у других песен военных лет, есть в истории тихие и важные страницы — такие, как эта. Потому что Победа складывалась не только на передовой. Ещё она собиралась в тылу — руками вот таких Женечек и Игорьков.

Кира Валентиновна сидела на приёме у пластического хирурга и ждала его вердикта. После операции по моделированию груди прошло уже несколько месяцев, но её мучили боли, отёки и незаживающие язвы с левой стороны. Она уже несколько раз приходила на консультацию, каждый раз платя немаленькую сумму, строго выполняла все рекомендации доктора, но становилось только хуже. Сегодня она была полна решимости добиться, чтобы доктор провёл более тщательное обследование, выявил причину её мучений и закончил их наконец.

Юрий, восходящая звезда пластической хирургии, осмотрел пациентку, отправил её на перевязку и с тоской думал о том, что зря он взялся за эту операцию. Впрочем, никаких противопоказаний не было. Вмешательство прошло в штатном режиме. Пациентка быстро пришла в себя, да и восстановление шло по плану. Юра не мог понять, что идёт не так, а обращаться к коллегам не хотел – тяжкое бремя молодого дарования давило на плечи, не желал, чтобы его неудачи обсуждали. Его задачей было уболтать пациентку, в очередной раз сказать, что со стороны клиники нет никаких оплошностей. Он даже денег с неё за приём брать не будет.

«А, может, и правильно, что меня даже дети высмеяли, мол, зачем тебе, мама, в шестьдесят пять новая грудь понадобилась? И как им объяснить, что я всю жизнь с оглядкой на отца их жила? На работу не ходила – муж не пускал, всё дома да дома. Каблуки надевать нельзя, юбку выше колен – тоже. Помада – вульгарщина, стрелки на глазах – распущенность. Волосы – и те завить не давал. Всю жизнь, как мышь серая за его спиной проваландалась. Подруг – и тех не было. В отпуске купальник с уговорами разрешал надеть. А вот не стало его, так бабка, как старший внук говорит, и подалась во все тяжкие. На каратэ записалась, волосы в тёмный каштан покрасила, причёску модную соорудила. Оказалось, что столько в мире жизни, красок и эмоций. А грудь эта? Ну, считай, мечту свою исполнила».

«Бабушка, как же ты мне надоела! Операция плёвая, я всё сделал красиво! Не знаю, зачем тебе грудь под старую жопу понадобилась, но, клянусь, таким сиськам, как я тебе соорудил, любая девка позавидует. Грех одеждой прикрывать. Гордость даже берёт. Не заживает, падла! Почему же не заживает? Бабка-то, вроде, бодрая, мышцы в тонусе, активная, адекватная. Во всех смыслах нормальная бабка. И не на неё я злюсь, а на бессилие своё».

«Юрик психует. А я что? Ну, снова перекисью промою, толку-то от этого? Фу! Вонь какая. Гниёт же. Может сепсис быть. Нужно чистить и шить снова. Как она, бедняжка, с такой раной живёт, это же больно. Ещё и на позитиве держится. Уважаю таких женщин! В таком возрасте заботиться о себе – дорогого стоит. Скажу Юрику, что дело плохо, огрызнётся, мол, сиди себе со своим фельдшерским образованием да помалкивай в тряпочку. Ну, моё дело маленькое, сижу да помалкиваю».

Кира Валентиновна всегда была очень терпеливой и неконфликтной. Она никогда и никому не навязывала свои проблемы. Молча, храня в себе, переживала обиды, боль, перебарывала свои желания. Вот и сейчас, глядя на молодого симпатичного доктора и на его проворную помощницу, весь запал ругаться у пенсионерки иссяк, и она, сжав зубы, терпела очередную перевязку.

Юра же всегда был самостоятельным и принципиальным. Он тоже предпочитал сам решать свои проблемы, но делал это настойчиво, дерзко заявляя о себе. Он схватывал всё на лету, не сомневался в собственной правоте и не полагался на мнение других. Творец одарил его талантом и самоуверенностью в равной степени. Поэтому сейчас он готов был поверить во что угодно: виноват имплант плохого качества, возраст женщины, особенности организма, неправильный уход за швом, сопутствующие заболевания.

– Юрик Саныч! – не постучавшись, в кабинет впорхнула грузная женщина лет сорока и тут же осеклась:

– Ой, у тебя пациентка за ширмой? А я залетаю.

– А вы, Людмила Степановна, вечно как ураган! – выглянула из-за ширмы медсестра и приветливо улыбнулась вошедшей. – Я уже заканчиваю.

По тону медсестры и по поведению доктора, вошедшая поняла, что пациентка несерьёзная, и можно не слишком соблюдать врачебный этикет.

– Юрик Саныч, – почти шепотом повторила Людмила Степановна, садясь объёмным задом на край рабочего стола, – додежурь за меня смену в кабинете УЗИ. Я посмотрела, у тебя уже приёмы закончились. У меня форс-мажор.

Юра поморщился. Форс-мажоры Людмилы Степановны обычно заключались в том, что она натёрла ногу, забыла взять обед или муж-романтик позвал её гулять. Двадцать лет вместе, а всё не нагуляются!

– Котик! – умоляюще сложила руки женщина. – Ты гений во всём, пациентки тебя обожают! Твои УЗИ – лучшие, об этом все наши говорят. Ты видишь то, чего другие не видят. А записей сегодня и нет почти, так, если что-то срочное.

– Вообще-то… – начал Юрий.

– Спасибо! – она бросила на его стол магнитный ключ от кабинета, послала воздушный поцелуй и вылетела, оставив приятный запах парфюма.

Конечно, так было делать нельзя, но если специалиста ультразвуковой диагностики заменял Юрий, то можно. Он и правда умело обращался с аппаратом.

Попрощавшись с Кирой Валентиновной и не решив её проблему, Юра отпустил ассистентку домой, отправился подменять коллегу. Полумрак, кушетка, тускло горящий экран – он обожал эту атмосферу. Он должен был стать крутым специалистом в этой области, но передумал.

Когда-то у них, студентов-медиков, проходило практическое занятие. Подопытными были сами учащиеся. Когда настала очередь Юры проводить диагностику, одна из сокурсниц тут же вызвалась быть его «пациенткой», он ей очень нравился, и она не скрывала симпатии. Она лихо сняла бюстгальтер и улеглась на кушетку. Он водил датчиком по её телу, от груди и ниже. Достаточно бегло, время было ограничено, и уже хотел заканчивать, но застыл, повертел колёсико, увеличивая изображение, всмотрелся в экран.

– Завершайте осмотр, – поторопил его преподаватель, – она здоровая молодая женщина.

Сокурсница было вскочила, радостно взвизгнув, взяла салфетку, чтобы вытереть гель, но Юрий жестом попросил её снова лечь и жестом же, не отвлекаясь от экрана, подозвал всех подойти ближе. Он перемещал датчик и не говорил ни слова, потом его место занял преподаватель, а через некоторое время позвал ещё одного коллегу… Студенты смотрели и слушали.

– Перед нами, предположительно, ранняя степень рака матки, – произнёс руководитель группы. – Анализы это скорее всего подтвердят.

– Так и знал! – чуть ли не торжествующе выкрикнул Юрий, как будто случилось что-то замечательное, и не обратил внимания на то, как засуетились ребята, приводя в чувство всё ещё раздетую сокурсницу.

Юра понял, что в тот момент испытывал щенячий восторг от того, что он заметил то, что при беглом осмотре не увидел даже преподаватель. Ему было всё равно, как чувствует себя та девочка, пока он ликует. Это чувство ему понравилось, но и напугало одновременно. Она, кстати, потом поправилась – вовремя начали лечение.

* * *

От воспоминаний его отвлекла вернувшаяся ассистентка.

– Юр, – тихо сказала она, – эта женщина сейчас сидела на скамейке возле больницы и плакала.

– Аня! – взбесился Юрий. – Старая пердунья решила сделать операцию, на которую есть куча противопоказаний. Я провел сотни подобных операций! Осложнений никогда не было. У меня руки, – он выставил вперёд свои небольшие руки с аккуратными ногтями, – как у Боженьки! Я профессионал. Я ещё в прошлый приём предложил ей избавиться от имплантов, мотивировав тем, что инородное тело, не приживается. Нет же! Ни в какую! Всегда мечтала она о маленькой аккуратной груди! Да перед кем она решила выделываться в свои шестьдесят сколько ей там лет? Думает, что у кавалеров её возраста всё заработает, как у мальчиков, только сиськи предъяви? Ты видела, у неё и татуировка свежая на спине под лопаткой? Бабка совсем из ума выжила! Татухи набила, волосы на висках выбрила, под нож легла. Какой пример она подаёт молодому поколению?

– Это не ваше дело, Юрий Александрович! – строго прервала его всегда приветливая, даже подобострастная Аня, Юрий немного опешил.

– И что ты предлагаешь? – спросил он.

– Она сидит перед дверью, посмотрите её, – всё тем же тоном произнесла помощница.

– Какой в этом смысл? На силикон посмотрим?

– Смысл в том, что вы покажете, что она вам не безразлична! И, случись что, отчитаетесь пред начальством, мол, даже УЗИ бесплатное ей делали, беспокоясь о здоровье!

Юрий глубоко вздохнул:

– Пригласи.

* * *

– Вот блин! – выругался Юрий, глядя на экран.

Кира Валентиновна лежала тихо, но прикусывала губу, чтобы не застонать, когда он жал на её грудь датчиком.

Закончив, он потёр лицо руками и сказал:

– Я оставил там марлевую салфетку.

– Что? – не поняла Аня.

Она часто ассистировала Юре, ей нравилось с ним работать, он всегда был внимателен и аккуратен. В её голове не укладывалось, что такое могло произойти. Только не с тем, кого она любила! Это не его салфетка! Её подкинули!

– Там марлевая тряпка, которая не даёт зажить ране и причиняет столько боли, – бледнея, повторил он. – Это целиком и полностью моя вина, ваше право дать этой истории ход.

Аня села на кушетку и обняла Киру Валентиновну.

– Но это же ерунда! – улыбнулась та.

– Ерунда? – переспросил Юрий.

– Просто выньте её, – женщина, кажется, была обрадована этой новостью.

– Вы можете высудить у клиники кучу денег, – ляпнула Аня. – И вас никто за это не осудит.

– Зачем? Разве нельзя достать её? Ведь тогда всё наладится? – Кира Валентиновна даже растерялась, думая, что её предложение звучит глупо и не понимала, почему врачи не радуются так же, как она.

– Проверю, свободны ли операционные, – Аня поднялась и вышла из кабинета, уверенная в том, что об инциденте никто не узнает.

– Я… – начал Юрий.

– Не надо! – замахала руками Кира Валентиновна. – Не оправдывайтесь! Что ж теперь поделать? Ох, как я рада, что вы нашли причину! Я ведь думала, что дело во мне, старой кобыле.

– И никакая вы не кобыла, – вздохнул Юрий, думая, что на ближайшей планёрке обязательно расскажет о том, что произошло.

Аня, конечно, будет его отговаривать. Может, и отговорит.

Красный шарф душил. Катя поправила его резким движением — шерсть пахла маминым «Ландышем» и, почему-то, больницей. Она носила его как талисман, с тех пор как брат Димка загремел в колонию для несовершеннолетних, а она уехала покорять Москву. Шарф был якорем, напоминанием, что из этого района она выбралась, а он — нет.

Она поправила микрофон с логотипом «ТВ-Центр» и выдохнула в объектив парок August’а пополам с сигаретным дымом.

— Так, Серега, погнали. Нам нужен социальный портрет современной молодежи. Про наркотики, про будущее, про то, почему они не учатся в универе. Стандартный набор. Берем низы, так сказать.

Оператор Серега, человек с лицом, словно вырезанным из старого костромского сыра, молча кивнул. Он снимал еще первую чеченскую и помнил, как выглядит взгляд человека, который знает что-то наперед. Сейчас он просто настраивал баланс белого, но его не покидало смутное ощущение, что тени на асфальте сегодня лежат слишком уж четко, будто их прорезали лазером по линейке.

Они стояли у подъезда типичной хрущевки, облупленной, как больной псориазом. В пяти метрах, в тени старого тополя, где пахло разогретым битумом и мокрым бетоном подвала, лениво переговаривались двое. Архетип «вечернего двора»: черные куртки, спортивные штаны, взгляд исподлобья. Один в олимпийке с тремя полосками, другой в шуршащей ветровке. Обыденность происходящего успокаивала.

Катя шагнула вперед, натягивая улыбку, которая за три года работы приросла к лицу намертво, как вторая кожа.

— Здравствуйте, ребята! Мы снимаем сюжет о проблемах дворовой молодежи. Можно задать вам пару вопросов? Для программы «Город и люди».

Парень в олимпийке медленно повернул голову. Это было словно движение механизма, настроенного на сверхпроводимость. В его зрачках плескалась такая бездна, что Катя на секунду вспомнила взгляд Димки, когда тот вернулся с первого суда. Но там была пустота отчаяния и вины, а здесь — полнота абсолютного, почти нечеловеческого покоя. Он смотрел не на нее, а словно сквозь, на ту версию Кати, что осталась в этом районе навсегда.

— Здравствуйте, — произнес он голосом, лишенным всякой фоновой интонации. Бархатистым и ровным, как звук дорогой акустической системы. — Мы вас слушаем. Но учтите, время здесь — штука нелинейная.

Катя моргнула. Это было не по сценарию. В сценарии был мат, была агрессия или тупое «а чё сразу мы-то?».

— Эм... Ну да. Скажите, как вы видите свое будущее? Кем хотите стать? Может, в IT пойти или...

Парень переглянулся с другом. Тот, что в ветровке, тяжело вздохнул и поднес к губам погасшую сигарету, но зажигалку доставать не стал. Он посмотрел куда-то за гаражи, в бесконечность, где над ржавыми крышами поднимался дым ТЭЦ.

— Будущее? — переспросил первый. — Катя, можно вас так называть? Вы сейчас стоите в точке бифуркации.

— В точке... чего? — Катя растерянно глянула на Серегу, но тот уже прильнул к видоискателю, интуитивно наезжая трансфокатором на лицо пацана.

— Бифуркации, — повторил пацан с нажимом, и слово это прозвучало так же обыденно, как «семечки» или «пивас». — Это когда система в неравновесии. Если я сейчас пну вон ту банку из-под «Жигулевского», через год рухнет доллар. Если я скажу вам «спасибо» — начнется ядерная зима. Если мы просто останемся стоять здесь и молчать — возможно, завтра вы проснетесь в своей кровати, а не в хосписе. Мы держим нейтралитет. Кстати, зажигалка есть? У Сереги села.

Серега за камерой нервно хихикнул, но звук вышел сухим, как треск сучьев. Катя почувствовала, как стягивает кожу на затылке. Это был не тот сценарий. Где гопники? Где угрюмое молчание?

— Но... но почему вы не учитесь? — выдавила она, цепляясь за утвержденный редактором список вопросов. — У вас же... потенциал? Вы же умные. Как... как мой брат. Он тоже был умный, а потом...

Она осеклась, удивленная собственной откровенностью. Красный шарф стал невыносимо горячим. Второй пацан вдруг шагнул вперед. Его лицо исказила гримаса, которую можно было бы назвать усмешкой, если бы в ней не было столько вселенской, античной скорби.

— Учиться? — горько переспросил он, и голос его зазвенел как расстроенная нота «ля» на пианино с восьмого этажа. — Учиться — значит признать, что завтра наступит. Что можно взять ипотеку на двадцать лет и не бояться, что через двадцать лет от этого дома останется только воронка. У нас нет данных о завтрашнем дне. Только прогноз. А верить прогнозу погоды, когда окно в твоей квартире уже выбито пьяным соседом — глупо. Социальный лифт... да он всегда будет обоссан. И неизвестно еще, что хуже: кабина, полная мочи, или шахта без кабины вообще. А здесь мы на своём месте. В точке отсчета.

Повисла тишина. Где-то далеко каркнула ворона, и звук этот отразился от стен домов с задержкой в долю секунды, словно аудиодорожка съехала относительно видео.

Катя стояла с открытым ртом. Она поняла, что только что получила самый умный и самый безысходный комментарий за всю свою карьеру. И комментарий этот был обращен не к телезрителю, а лично к ней, к её боли за Димку, к её страху, что она зря вырвалась из этого двора.

— Мы... мы поняли, — прошептала она, опуская микрофон. — Спасибо вам.

— Не за что, — кивнул первый пацан. — И передайте вашему главному редактору: матрица дала сбой еще в две тысячи двенадцатом. Вы просто не заметили, потому что смотрели в телефон.

Они синхронно развернулись и пошли прочь, вглубь двора, туда, где гаражи почти вплотную примыкали к глухой кирпичной стене. Ветер качнул ветку тополя, и в луже бензинового развода отразилось небо. Катя вдруг заметила, что облака в отражении плыли в обратную сторону — против ветра. Она списала это на мигрень и недосып.

И в этот момент Серега, наклонившись, чтобы подобрать кабель, замер. На крупном плане в видоискателе, когда первый пацан перешагивал через бордюр, его кроссовок на мгновение завис в воздухе. На белой подошве, обращенной к камере, четкими черными литерами горело: «PROPERTY OF CHRONOS DIVISION — SECTOR 7». И штрих-код.

— Катя, — тихо сказал Серега, не отрываясь от видоискателя. Голос его был бледным, как первый снег. — Ты видела их обувь?

— Ну, кроссовки как кроссовки... — нервно отозвалась она, все еще глядя на стену, за которой исчезли парни. Стена была глухая. Там не было прохода. Физически. Только кирпичи и ржавые потеки.

— У того, в олимпийке, на подошве штрих-код. И надпись «Chronos Division». Я такое только в музее КГБ видел. На секретной аппаратуре.

Катя резко обернулась. Асфальт на том месте, где они стояли, сиял неестественной чистотой. Ни окурка, ни банки, ни даже потертого следа от подошв. Будто пространство экстренно откатило изменения после прохождения опасной точки бифуркации. Будто система самоочистилась.

— Поехали, — сказал Серега, складывая штатив дрожащими руками. — Пока они не решили изменить сценарий и не превратили нас в статистов. Или в хомячков.

Через месяц сюжет получил премию «Золотой объектив» в номинации «Социальная журналистика». На церемонии Катя стояла на сцене, держа в руках тяжелую статуэтку, и думала о Димке, который так и не вышел по УДО. Она думала о парнях из панелек, которые решают судьбу вселенной своим бездействием.

Она так и не пустила в эфир настоящий финал записи. Но он остался на её личном ноутбуке. Поздно ночью после банкета, мучаясь бессонницей, Катя открыла исходник. Перемотала до момента, где Серега наклоняется за кабелем. Замерла. Увеличила кадр до предела, пока пиксели не превратились в серую кашу, пока подошва кроссовка не заполнила весь экран. На белом резиновом ребре, повернутом к камере ровно на долю секунды, чёрными литерами значилось: «PROPERTY OF CHRONOS DIVISION». А чуть ниже — мелкий, но чёткий шрих-код. Катя долго смотрела на него, чувствуя, как в груди разрастается тишина. Потом закрыла ноутбук, накинула красный шарф, пахнущий маминым «Ландышем», и легла в кровать, глядя в потолок, где тени от ветвей за окном складывались в полосы, похожие на чей-то неразборчивый, но окончательный вердикт.

– Серый!

– Чего надо?

– Танцуй! Студентка приехала!

– Какая ещё студентка?

– Серьёзно??? «Какая»???

И правда, что за глупый вопрос. Какая разница! Последний раз живую женщину сюда заносило дай бог в прошлом году, и то, знаете ли, несвежую – глупая дачница заблудилась, а тут – настоящая студентка…

Губы Серёги растянулись дурацкой улыбкой, да так и застыли, пока он бежал в бытовку, яростно тёр под рукомойником голову, будто чем-то виноватую, хозяйственным мылом, им же чистил зубы, скоблил щёки…

– Нарядился-то! – донеслось до его вымытых ушей, когда он вошёл в столовую.

Эту шпильку Серёга проигнорировал. Жадный взгляд сканировал зал. Вижу! – и он пошёл на длинные волосы. Но постойте… ещё не обойдя свою добычу, Серёга вдруг заметил на её подбородке подозрительный пух. Это что же… это, что ли… парень?

– Садитесь, пожалуйста, – предложил парень застывшему над ним Серёге.

И в этот же миг бригада взорвалась неудержимым хохотом. Разыграли сволочи. Волосатый парень, ха-ха, смешно. Ну, ничего. Самое глупое сейчас – показать обиду. Всю жизнь припоминать будут. Не дождутся.

– Студент? – спросил Серёга, опускаясь на стул.

– Да.

– Какой курс?

– Третий.

До собравшихся на шоу стало доходить, что веселей уже не будет. Вот и правильно, и пусть проваливают.

– Сергей.

– Дима.

– Практика?

– Да.

– На начальника учишься? Командовать нами?

Парень засмущался.

– Это вряд ли. Я так, для диплома.

Серёга огляделся. Ну, в принципе, зеваки разбрелись. И прекрасно. Ещё чутка для вида покалякать с этим волосатым и пойти пожрать.

– А потом куда? В курьеры?

– В стендап, – и студент залился краской.

– О!

Ну и кто теперь в дураках? Вот, Серёга завёл полезное знакомство, пока все Ваньку валяли. В борьбе со здешней скукой хорошо поржать – это как в жару холодного пивка, и кто-кто, а уж Серёга по этим делам значительный знаток. Может даже больший, чем по части баб.

– Ну-ка, скажи шутку! – потребовал он, на что парень, взмахнув оленьими ресницами, пролепетал:

– А вы знаете, как называется повар на корабле?

– Как?

– Не «как», а «кок».

За соседними столами загоготали, а Серёга вмиг почувствовал себя хозяином лавки с учёной обезьянкой.

– Ты по адресу приехал! – обрадовался он. – У нас тут тебе этого будет много! Материалу…

Вокруг их стола немедленно потемнело, оттого что все присутствующие собрались в кучку.

– Короче… – Серёга в нетерпении хлопнул по столу. – Записываешь?

И повёл рассказ:

– Приехал к нам один студент. Я ему даю лопату: копай отсюда и до обеда. А он такой: «А экскаватор?» А я ему (а я экскаваторщик): «Искры нет». И ребята все такие: «Как нет? Вчера же было! Едрить твою мать, весь день копать…» И студент тогда: «Если надо принести, то я сбегаю!» Я ему: «Беги! Во-он в ту сторону к соседней бригаде», – и ведро даю пустое… А там его встретили как родного. Наложили камней, накрыли тряпкой: «Смотри, не расплещи!»

Тут мужики наконец не выдержали, и столовая наполнилась здоровым смехом. Смеялся и Серёга, возбуждённый собственным рассказом, только на лице студента не промелькнуло и тени улыбки.

– А дальше? – спросил он.

– Дальше… – Серёга даже растерялся. – Ну, нёс он это ведро. Пять километров… Зато теперь знает… Не смешно, что ли?

Студент не ответил.

– Ладно, – Серёга без паузы начал новую историю. –

Прислали к нам девчонку-геодезистку. Тут ей выписали сапоги размера сорок восемь, носи на здоровье, в тайге тротуаров нету. Ну и застряла она, грязь по колено, в первый же день! Дёргается, чавкает – ни туда, ни сюда. Я ей говорю: потерпи, скоро ребята дёрнут тебя трелёвочником. И она стоит: час, другой… Идёт мастер:

– Ты чего?

– Застряла, жду, когда меня трелёвочником дёрнут…

Серёга смолк и облизнулся, готовясь выдать ключ к шутке, но студент его опередил.

– Я знаю, что такое трелёвочник.

– И что же?

– Трактор.

Наступила гнетущая тишина.

– Ну ведь смешно же! – не выдержали мужики.

Студент простодушно пожал плечами:

– Читалось.

– Чего?

– Это когда конец угадывается уже на середине. Так и говорят: «Прочитал шутку».

– Лучше бы ты Пушкина читал!

– Гы! Пушкина! – прокатилось по столовой.

– Это несмешно! – вдруг насупился студент. – Одноходовки. Неостроумно и парадокса нет!

В установившейся тишине слова Серёги прозвучали почти зловеще:

– Ну, сам шути, раз такой умный.

Студент поджал губы и вдруг, набравшись смелости, спросил:

– А каково это – быть лучшим экскаваторщиком в мире?

Серёга понял, что становится мишенью для шутки, но ему чрезвычайно польстило её начало. Оно стоило того, чтобы рискнуть. Он вальяжно откинулся на спинку:

– Нормальненько.

– А вы-то откуда знаете?

Бригада дружно рухнула, а бедного Серёгу аж подбросило.

– Это просто софизм, – забормотал студент, видя, как полыхает его оппонент, – это такой… – впрочем, его уже никто не слушал.

– Да ты чего забегал-то, паря?! – мужики никогда не видали экскаваторщика таким взвинченным. – Ты сядь, поешь, ну шутка же!

То красный, то бледный, Серёга, пытаясь родить яростный экспромт, дважды начинал:

– А тебе… а ты… – и в итоге выдал беспомощное: – Постригись!

Затем он выжал нервную улыбку, зачем-то глупо поклонился и ушёл. Убежал. И хоть никто ни разу – мужики в бригаде отнюдь не были кровожадными – не припомнил ему больше этот эпизод, но с того дня вся Серёгина жизнь была подчинена одной лишь цели: уесть нахального студента. Уделать его (и это принципиально!) его же собственным оружием.

«Несмешно, неостроумно, одноходовки?» – ладно. Серёга принял критику и проработал недостатки. Две недели он вынашивал хитроумный план, готовил снасти, изучал повадки соперника и наконец созрел сыграть великую шутку. Царь-шутку, которая сделает его легендой и вернёт статус-кво.

Пришёл тот день, когда студенту настала очередь быть дежурным по бытовке.

– Гулять один не ходи! – напутствовал его Серёга, отправляясь вместе с бригадой на смену. – Тут медведи. Боишься медведей?

Это был ход номер один.

Под единственное окно бытовки Серёга подтащил экскаватором корыто из-под бетона – второй ход – заранее, чтобы оно наполнилось водой с крыши, и чтобы все к нему привыкли. Ещё он тихонько снял задвижку с двери, чтобы изнутри было не закрыться – третий ход – это сегодняшним утром.

– Погоди, братцы, – шепнул Серёга мужикам, когда все вышли. – Смотри, чего будет.

С этими словами он сделал ещё два хода: поставил под угол бытовки реечный домкрат и подпёр дверь заранее заготовленной доской.

– Медведь!!! – шестой ход Серёга сыграл так натурально, что некоторые мужики чуть было не бросились наутёк. – Бегите братцы, спасайся, кто может!

Затем он принялся домкратить угол бытовки, ронять её наземь и, рыча, водить лопатой по рифлёной стене будто бы когтями.

– Капец там, наверное, сейчас внутри-то, – заметили мужики, закуривая. Они отошли в сторонку, чтобы студент не увидел их из окна. Любопытствуют, следят за развитием. Кажись, будет смешно.

Десятым ходом Серёга задумал прыжок студента из окошка в наполненное водой корыто, но, чтобы его к этому сподвигнуть, не забыл про номер девять. В очередной раз сбросив домкрат, он жестом фокусника потянул дверь за ручку-скобу. Публика удостоверилась: не идёт – стало быть, держит её студент изнутри. Тут Серёга на манер рычага зацепил скобу черенком лопаты и легко потянул, как вдруг…

Дверь распахнулась, и в лицо экскаваторщику ударила, сбив его с ног, мощная струя огнетушителя. Серёга мигом перешёл с медвежьего на матерный, но студент, который тоже крепил свою решимость великим и могучим, не услышал человеческого голоса и продолжал наощупь тушить зверя облаком пены, покуда в баллоне был заряд.

Серёгина многоходовка так и не сделалась стендапом, но ей суждено было стать чем-то большим. Шли годы, сменялись бригады, закрывались и открывались месторождения, но живёт и передаётся из уст в уста вахтовиков легенда про экскаваторщика, который умел шутить, и студента, который читал Пушкина. Время стёрло из памяти имена. Как бишь их звали? Кажись, Троекуров и Дубровский. Уходили детали и добавлялись новые, но их точное число – десять ходов – осталось незыблемым.

Тёмное эпическое фэнтези о маге смерти, который хочет спасти разрушенный мир, о ритуале, который способен переписать историю мира и о решениях, у каждого из которых своя цена.

В любой непонятной ситуации… расскажи себе сказку! Когда кажется, что вокруг непроходимый темный лес, за каждым кустом поджидают разочарования, а выход из тупика надежно спрятан — не спеши отчаиваться.

Терапевтические сказки-подсказки можно использовать как колоду метафорических карт, чтобы справиться с любой сложной ситуацией в реальности или просто настроиться на новый день. Ключи-советы в каждой истории подскажут верный путь на развилке судьбы, помогут приручить своих Монстров и подружиться с ними.

Ты сможешь догнать вдохновение, которое даст сил двигаться дальше и искать правильные пути. Ты научишься сочинять сказки, которые помогут осознать свои истинные желания, увидишь трудные ситуации в лучшем ракурсе и исполнишь мечты. Замечтательные сказки с рецептами вкусного счастья научат слышать голос внутреннего ребенка и зажгут в сердце яркие искорки.

Говорят, время неумолимо бежит — только вперёд. Секунды складываются в часы, годы — в века и тысячелетия.

Солнце превращает ночь в утро, весна сменяется летом, дети становятся стариками, а над всем этим — многообразие чувств и эмоций, бесконечность цикличности жизни.

Но все циклы, несмотря на текучесть времени, состоят из неповторимых мгновений. Именно эти мгновения времён и запечатлены в сборнике стихотворений, который ты держишь в руках.

Лёд. Магия. Злая колдунья. Что ещё ждёт тебя по ту сторону зеркала? Открой новое фэнтези о дружбе, холоде и вере в себя!

Зеркало. Всё началось с него. Аня никак не могла объяснить, почему же её так тянет к нему. И почему оно такое… странное? Просто она не знала, что именно так работает магия. Аня, обычная школьница, совсем не храбрая и немного неуверенная в себе, оказалась… в мире ледяной колдуньи! Сашка, одноклассник, которого все считали погибшим, призвал её на помощь. Теперь Аня должна вытащить их отсюда! Для этого ей придётся принести колдунье Вит могущественный артефакт — Сердце мира. Но разве она способна на такое? Ане предстоит бросить вызов не только Вит и всему магическому миру, но и своим страхам!

Детективный триллер о Челябинске 2045 года, о маньяке, решившем защищать справедливость и взявшемся карать преступников. О полицейских, которые должны его поймать. О людях. И ситуациях, в которых они оказываются.

Это история о Виде, мире, где по небу плывут киты, а пески скрывают множество тайн, и о враждующих племенах. Сможет ли Аня отыскать затерянный артефакт, примирить давних врагов и сохранить магию?

Ищите на страницах новые необычные способности, змееходок и тёмную сущность в виде лисы, людей-черепах, а также противостояние двух орденов.

Судили и обсуждали:

Max Ivanov — музыкант, поэт, группа "Торба-на-Круче".

Майя Котовская — музыкант, поэт, Канцлер Ги & Bregan D'Ert

Ник Одинцов — поэт, писатель, литературный критик, председатель Союза литераторов России.

А вот и победители и их тексты!

1 место — Наталья Кутняускене

Здесь пахло земляникой, пирожками

с яйцом и луком. И ещё вареньем

малиновым, не до конца остывшим,

и теплым молоком с густою пенкой.

О, как я эту пенку не любила!

Пыталась сдуть и даже пальцем сдвинуть,

но бабушка, конечно, замечала,

забавно хмурила седые брови,

и я, вздохнув, глотала молоко

с противной пенкой. А потом варенье

мне сглаживало эту неприятность.

Потом – гулять! Бежать что было мочи

вперёд, к реке! С разбега – прямо в воду,

и брызги во все стороны, и смех,

хрустальный, звонкий. Только у детей

такой бывает. Изредка – у взрослых,

которые вернуться могут в детство,

почуяв запах пирожков, малины

и ощутив на голове бедовой

родную, тёплую и ласковую руку.

Но, растворясь во времени жестоком,

и запахи, и жесты исчезают,

и остаётся только сожаленье

о том, как много недоговорили,

недолюбили, недопонимали…

* * *

Та ночь была обычной. Звёзды пели

простую колыбельную без слов,

и не хотелось спать – но засыпалось,

терялось ощущение пространства,

и медленно в кровать спускались сны,

а в них – варенье, пирожки и детство,

которое равнялось слову «счастье»

и было близко – руку протяни.

Звонок тревожным прозвучал набатом

и выдернул из сна. Застыло сердце,

как будто бы предчувствуя плохое,

и тут же понеслось куда-то вскачь

от тихой фразы в телефонной трубке:

«Нет больше бабушки. Приедешь попрощаться?».

Я не молилась – просто не умею.

Но плакала, кого-то там на небе

просила время повернуть назад,

забрать дурную ночь с дурною вестью!

Чтоб бабушка – жива! Чтоб пирожки,

и речка, и варенье!.. Я согласна

пить молоко с противной этой пенкой,

но только чтобы бабушка – жива…

* * *

Стараюсь хоть раз в год сюда приехать:

сходить до речки, навестить могилку

на деревенском маленьком погосте

и бабушке тихонько рассказать,

что правнуки растут, не любят пенку

на молоке, но любят пирожки

с яйцом и луком. Я пеку, стараюсь,

но тот вкус детства всё же не выходит.

Наверно, руки бабушки нужны.

2 место — Ирина Першина и текст:

В каком году – неведомо,

В который час – не сказано,

Но то случилось ноченькой,

Что всех была темней.

Дремала мать усталая

Над люлькой деревянною,

Качала она доченьку,

Не ведая беды.

Собаки не залаяли,

Крыльцо неслышно скрипнуло,

И дверь в избу открылася,

И вот оно вошло.

Повеяло вдруг холодом,

Вода застыла в ковшике,

Застыла кровь у матери,

Заплакало дитя.

Не уберечь, не спрятаться,

Пришло неотвратимое,

И тянет пальцы бледные

К младенческой душе.

— Оставь её, постылая!

Возьми, что хочешь, подлая!

Но не отдам я детоньку,

Пока сама жива.

— Возьму я ночь, хозяюшка,

Вот эту ночь безлунную,

И все иные ноченьки,

А ты – лишишься сна.

Проходят зимы белые,

Проходят лета красные,

Растёт под солнцем деревце,

И де́вица растёт.

А мать в бессонных сумерках,

Рассвета ждёт и думает,

Что за дитя родимое

И день бы отдала.

3 место — Владимир Щеглов и текст:

Так много лет назад – и будто бы вчера:

Почти забытый город, одинокий

Но дом родной. И ветер ночи свежий

Полощет волосы, уносит прочь тоску.

Цветёт черемуха – и сладкий этот воздух

Вдохнуть б – и никогда не выдыхать.

Идёшь по берегу пустому не один.

Нет в памяти лица. Только ладонь

Холодная, едва дрожит. От ветра?

Но сам дрожишь. Виной тому не холод,

А трепет сердца. Мысли так просты,

а мир понятен, очень чист и светел.

Десятки раз ты так уже идёшь

Ночной прогулкой прошлого, мечтая

Забрать её с собой из сна глубин

Стать снова лёгким, чуять сладкий ветер,

Ласкать ладонь… Увы, не возвратить

Ту ночь из прошлого – и юного себя.

Поздравляем победителей!

И огромное спасибо многоуважаемым судьям!

Апрель в Шторме получился насыщенным: новые победы участников, книжные новости, свежие ивенты, запуск «На острове Буяне» и очередная порция штормовой статистики.

В этом дайджесте собрали главное за месяц: кто попал в шорт-листы и лонг-листы конкурсов, какие книги и сборники вышли или готовятся к печати, чем занимались Штормокнижники, что советует Кэп и какие активности ждут участников дальше.

Отдельный повод для гордости — Герои месяца. Екатерина Дробышевская, Ксения Котова, Елена Кравцова, Ирина Абрамова и другие штормовики продолжают писать, публиковаться, участвовать в конкурсах и доказывать: в Шторме тексты не лежат в столе, а живут, растут и выходят в мир.

Май в Шторме прошел под знаком новых запусков, книжных достижений и летнего режима. В магазин добавились «Под чёрным парусом», «Тонкая грань» и «Спорщики», участники продолжили попадать в сборники, финалы, лонг-листы и конкурсы, а штормовые активности снова собрали вокруг себя тех, кто хочет писать, двигаться и не выпадать из творческого ритма.

В этом дайджесте — герои месяца, обновления магазина, статистика мая, свежие победы штормовиков, рекомендации Кэпа и главное напоминание сезона: иногда для продуктивности нужно не только писать, но и хорошо высыпаться, гулять и наслаждаться летом.

С 13 по 23 апреля в Шторме проходил литературный конкурс «На острове Буяне» — приключение в славянском сеттинге, с мифологией, нечистой силой, островом между явью и навью и старухой-поводырицей на берегу.

Буян здесь был не просто декорацией, а местом силы: странным, пограничным, живым. Туда можно было попасть не по своей воле, уйти не с пустыми руками, остаться навсегда или вернуться уже немного другим.

Участники писали истории о кузнецах, знахарках, беглых смердах, охотниках, дочерях посадников, потерявшихся паломниках и других героях, которых судьба занесла туда, где человеческое быстро заканчивается, а сказочное еще только начинается.

Жанр можно было выбрать любой: сказку, детектив, триллер, мистику, попаданцев или приключение. Главное — почувствовать Буян, услышать шорох старых узлов и решить, что именно герой готов развязать.

Традиционные итоговые цифры ивента:
Текстов написано: 18 429
Лайков поставлено: 556 412
Комментов оставлено: 76 737

Вот такой получился Буян: сказочный, жутковатый, живой и очень штормовой.